Печать

Мы продолжаем печатать роман "Осколки русского зеркала". В этой главе читатель впервые познакомится с чудотворными делами сибирского старца Фёдора Кузьмича и узнает, как казаки спасали Русь. Основой взяты подлинные документы из Государственного архива.

Глава 13.

 

Надо сказать, что ученица Фёдора Кузьмича девица Александра превратилась с годами в  статную девицу, но не оставляла своим вниманием старца и часто наведывалась к нему, соревнуясь с Иваном Григорьевичем в ухаживании за отшельником. Что ни говори, а женское умение вести хозяйство всегда брало верх. Латышев сдался, но всегда приветливо встречал гостью. А та сначала бралась за уборку кельи, будто бы и не уезжала. Потом они с Фёдором Кузьмичом садились пить чай. К трапезе старец всегда надевал свой старый длиннополый халат синего цвета. Видимо, этот цвет был у него любимым.

Но в этот раз с чаем пришлось повременить. Фёдор Кузьмич сидел за столом в Красном углу и ждал ученицу, которая замешкалась где-то во дворе. Но тут Александра вбежала в избу с известием:

- Батюшка! Трапезничать придётся немного погодя. От Краснореченского сюда подымается какой-то мужик.

- Пешком? – осведомился старец.

- Пешком. А как же ещё? – удивилась девушка. – Он скоро будет здесь. Хоть и в горку, а идёт – за ним не угонишься.

- Ну, что ж, - гостям всегда рады, - кивнул старец. – А чай наливай-ко давай! Гость нам не помеха. Ежели добрый человек, то с нами почаёвничать не откажется.

Александра принялась хозяйничать вокруг стола. И, когда уже разливала чай по фаянсовым чашкам, – подарок Ивана Латышева – в дверь громко постучали. Девица отправилась встречать гостя. Немного погодя она ввела в избу крепкого мужика в полукафтане из тонкого сукна и  добротных яловых сапогах. Мужик вошёл в келью старца, склонив голову, чтобы не стукнуться о дверной косяк. Вошедши, перекрестился на иконы в Красном углу и поклонился хозяину:

- Доброго здоровьица, Фёдор Кузьмич! Пришёл я челом бить, так что не серчай, ежели что не так.

- Ну, будет, будет! – одёрнул гостя Фёдор Кузьмич. – Мне челом бить не надобно, я те не царь. А вот садись-ко, мил человек, попей с нами чаю на семи травах. За трапезой-то всё и расскажешь, какая печаль тебя мучит. 

Александра ловко пододвинула к столу табуретку и налила гостю чая. Тот снова перекрестился, сел за стол и покосился на большое блюдо с сотовым мёдом, стоящее в центре стола.

- Вот и ладно, - кивнул старец. – Испей чаю-то. Александра! – позвал он девушку, решившую не мешать разговору мужчин и вышедшую в сени. – Александра! Ты что это, голубушка забыла гостю ложку подать. Ему, небось, медку тоже вкусить хочется. Да и сама с нами садись за стол. Ведь она же нам не помешает?

Вопрос был задан пришедшему мужику исключительно для того, чтобы посмотреть – кто пожаловал к старцу в гости и с чем.

- Конечно же, я не против, - степенно кивнул гость. – С красивой девицей не грех и чаю попить. Она не помешает нашему разговору. А дело у меня, Фёдор Кузьмич, вот какое. Не знаю, помнишь ли меня, но я ещё в Зерцалах к тебе в гости заглядывал.  Семёном Феофановичем меня величают.

Фёдор Кузьмич нахмурил высокий лысый лоб и произнёс:

- Да, да, припоминаю, ты купец Хромов. Мне пришлось твоего первенца от болезни избавлять. Так что ли? Здоров ли сын твой?

- Здоров, батюшка, здоров. Господь милует! Но у меня ещё двое подрастают. Так вот. Поскольку ты, Фёдор Кузьмич, грамоте обучен, то не согласишься ли за моими детками присмотреть? Я тебе в моём доме на Монастырской улице  флигель подарю. К тому же, возле Томска есть у меня заимка. Она тоже твоя будет, только не отказывайся.

Предложение было воистину неожиданным. Даже Александра от удивления ахнула. Но старец молчал. Семёну Феофановичу надо отдать должное: он не стал ходить вокруг да около, а вывалил всё, как есть. Но Фёдор Кузьмич молчал.

Потом вдруг в упор посмотрел на свою ученицу и спросил:

- Что скажешь, Александра?

- А что я? – отмахнулась девушка. – Женщине не к лицу давать советы мужчине,

только…

- Что?

- Только я не отказывалась бы. Семёна Феофановича, купца первой гильдии, в Томске каждая собака знает, как честного человека. Недаром он такое уважение среди народа имеет. Причём, в Томске ты, батюшка, сможешь многих деток Слову Божьему обучить. Да и мне сподручно будет к тебе ходить. А то в станицу Краснореченскую ездить – шутка ли?..

Слова Александры, видимо, были для старца очень нужны. Не потому что он сомневался в своих мыслях, а просто иногда необходима поддержка близкого человека даже в самых простых с виду решениях.

- Ну, что ж, - склонил старец голову. – Видимо, от судьбы не уйдёшь, да и незачем, поскольку - Александра правильно подсказала – я могу многих деток на путь истинный наставлять.

С этого момента начинается новый путь жизни томского старца Фёдора Кузьмича. Доподлинно известно, что у каждого человека на жизненном пути случаются неожиданные повороты судьбы. То есть любому из нас, пришедшему в этот мир, предоставляется возможность  испытать себя задолго до того, как нужно будет предстать пред Божьим Престолом, где накопленные, а тем паче, награбленные слитки монет будут тяжким балластом для души, желающей подняться вверх по лунному лучу.

В Томске Фёдор Кузьмич регулярно посещал церковные службы в домовой церкви архиерейского дома, а чуть позже повадился бывать в церкви Казанской иконы Пресвятой Богородицы. На службах старец старался никому не мешать и не попадаться на глаза, хотя с его ростом это было довольно трудно. Обычно он занимал место ближе к двери в правом приделе храма. Но однажды именно там его обнаружил Томский епископ Порфирий и сразу сделал предложение Фёдору Кузьмичу молиться в его личной молельной рядом с алтарём.

Старец, молча, пожевал губами, что он делал только в неприятных нервных ситуациях, но ответил спокойно:

- Я простой православный христианин. Зачем же вы, Владыка, хотите отделить  меня от остальных? Не след никому отделяться от ближних, ибо сие есть наущение Диавола.

- Я знаю, - не отставал епископ. – Ты, Фёдор Кузьмич, окормлялся у протоиерея кладбищенской церкви Петра Попова, а также бывал на исповеди у томских иеромонахов Рафаила и Германа, но ни один из них не согласился поведать твою тайну. А тайна у тебя есть, старец, потому что русский народ не станет дарить свою любовь, кому попало!

- Сии священнослужители лишь блюдут тайну исповеди, что предписано Богом, а не Синодом, - смиренно отвечал старец.  - А во мне никакой тайны нет, разве что когда я с Богом остаюсь. Но это только Он знает. Я сейчас свободен, независим, покоен. Прежде нужно было заботиться о том, чтобы не вызвать зависти, скорбеть о том, что друзья меня обманывают, и о многом другом. Теперь же мне нечего терять, кроме того, что всегда останется при мне – кроме слова Бога моего и любви к Спасителю и ближним. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа. Вот и вся моя тайна.[1]

Это случилось весной и прихожане, слушая беседу епископа со старцем, не переставали удивляться умению Фёдора Кузьмича вести беседу с сильными мира сего. Епископ Порфирий был человеком, не терпящим возражений. Это трудно представить для любого священнослужителя, однако этот пастырь тем и отличался, поэтому прихожане его побаивались. Но, беседуя со старцем,  епископ настолько успокоился, что, казалось, сам ангел Господень пожаловал к владыке, чтобы успокоить его.

Была середина мая и в это время со старцем в церкви находилась Александра. Девушка не мешала разговору, однако напряжённо прислушивалась. Когда епископ Порфирий оставил Фёдора Кузьмича в покое, Александра подобралась к старцу поближе. Она во время службы находилась на левой женской половине и старалась никому не мешать. Но сейчас литургия уже кончилась и девушка безбоязненно прошла на мужскую половину, тем более, что Фёдор Кузьмич всегда занимал место недалеко от двери.

- Сегодня день твоего тезоименитства, батюшка, - обратилась девушка к старцу.

- Господь с тобой, девонька! – перекрестился Фёдор Кузьмич. – Сегодня день тезоименитства князя Александра Благоверного.

- Вот. Я это и хотела сказать, батюшка, - поправилась Александра. – Только ты так любишь этот праздник, что я удивилась, почему ты забыл про него сегодня.

- Вовсе нет, - отмахнулся старец. – Сейчас, после того, как мы подойдём к кресту, начнётся молебен во славу Благоверного князя Александра Невского. А когда молебен закончится, настоятель попросил меня остаться на праздничную трапезу. Останешься со мной.

- А можно?

- Конечно, девонька моя, тебе можно, - кивнул старец. Он поднял голову, посмотрел на расписанный потолок церкви и закрыл глаза.

- Знаешь, какие торжества были в этот день в Петербурге? – спросил её Фёдор Кузьмич и сам же ответил:

- Стреляли из пушек, развешивали ковры, вечером по всему городу было электрическое и газовое освещение, и общая радость наполняла сердца человеческие. Люди умели радоваться настоящему празднику…[2]

- Я думаю, батюшка, - решилась высказать своё мнение девушка. – Я думаю, сегодня тоже будет весёлый праздник. Недаром сам настоятель позаботился пригласить тебя. Только я не хотела бы, чтобы за трапезой был наш епископ Томский.

- Ну, будет, будет, - одёрнул её старец. – Запомни, в этом мире всяк на своём месте. Вот ты уже на парней засматриваешься. Замуж, поди, хочешь? О принце мечтаешь?

- О принце, не о принце, а хорошего человека встретить хотелось бы, - краснея, призналась Александра.

- Вот и ладно, - кивнул старец. – Выйдешь ты замуж за красавца офицера. Любить он тебя будет, как никого на свете не любили. Только и ты ему тем же отвечать должна. Поняла?

- Поняла, батюшка, поняла, - совсем засмущалась девица.

Предсказание батюшки сбылось, но несколько позже. Трапеза в день тезоименитства князя Александра Благоверного оказалась не хуже петербуржских застолий, тем более, что на праздник с благословения настоятеля полагалось подавать всё самое лучшее. Здесь можно было увидеть целиком запеченных севрюжек, перепелов в чесночной подливе, запечённых на вертеле кусочков изюбря под винным соусом, но самым главным украшением стола были сибирские муксун и нельма, приготовленные по особым поварским рецептам. Во всяком случае, вряд ли царский стол был когда-нибудь богат такими угощениями. Правда, у царских поваров тоже было чем похвастаться, но там чаще всего заглядывались на европейские кушанья, забывая, что на родине гораздо больше угощений и разносолов.

Во время трапезы церковный хор исполнял духовные песни. И отдельно регент объявил:

- А сей час мы исполним казачью песню «Ездил Белый русский Царь», посвящённую нашему царю-батюшке Александру Благословенному.

Певчие затянули любопытную песню о победоносном походе русской армии на Париж.

Фёдор Кузьмич, слушая песню, даже прослезился. Потом подозвал регента и сказал:

- Зря ты, брат мой во Христе, не поминаешь в песне Кутузова. Без него нам не побороть было бы французов. Царь Александр этому полководцу сначала завидовал. Но когда французы подходили к Москве, император Александр припал к мощам Сергия Радонежского и долго со слезами молился угоднику Божию. В это время он услышал ангельский голос Александра Невского, который приказным порядком сказал ему: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, да поможет Бог изгнать из Москвы французов». Так что поминать Кутузова надо обязательно…

А когда Сашенька провожала старца до дома, то по дороге спросила:

- Откуда, батюшка, ты знаешь, что сказал Святой Александр Благоверный царю Александру?   

- А как бы без помощи своего ангела-хранителя мог справиться русский царь с нашествием басурманов? Без помощи ангела-хранителя мы, девонька, в этой жизни ничего не значим, хотя каждый мнит себя Сыном Божьим.

Придя домой, старец отпустил Александру, а сам прилёг на широкую деревянную скамейку, покрытую льняной простынёй. Фёдор Кузьмич привык спать на таком ложе, и оно не показалось неудобным. Тем более, что спать хотелось с недюжинной силой.

 

- Я уже два с половиной года у вас, батюшка, а всё ещё в послушниках хожу, - подступил к Серафиму Саровскому высокий мужчина в богатом батистовом подряснике. – Моя жена, Елизавета Алексеевна, уже представилась и молитвенник должен обрести уверенность в себе, чтобы ничто не мешало молитвам, возносимым Господу. Монашество хочу принять, ибо грехов на мне столько, что век не отмолить!

- Монашество через смирение приходит, чадо, - отвечал старец. – А ты хочешь всё сразу – и дело с концом, хоть отходную читай. Нет, брат, дело не в том, сколько раз на дню ты Богородичен тропарь споёшь или сколько кафизм прочтёшь. Вспомни Иисусову молитву: тогда перед храмом Божьим стоял мытарь, всю свою жизнь отнимающий у людей деньги, и фарисей, которому отдавал мытарь отнятое всё до последней лепты.

- Спасибо, Господи, что Ты любишь меня! -  вскричал фарисей. – И что избавил меня от такой вот доли, как у этого…

Фарисей плюнул в сторону мытаря и продолжал:

- Я Тебе, Господи, всегда десятину отдаю и думаю, что Ты поддержишь меня в благих начинаниях.

Мытарь, стоя рядом с фарисеем, не мог найти себе оправданий. Он знал, что хоть и не для себя отнимает деньги у братьев своих, только иногда он лишал бедных последней надежды на покупку лепёшки, чтобы накормить детей и чтобы самим не умереть с голоду. Мытарь знал свои грехи, но искренне хотел покаяться перед Богом и бросить мытарство, поэтому он ничего не мог сказать, кроме:

- Господи! Прости меня грешного!

Как думаешь, послушник, кому поможет Господь?

- Батюшка! – послушник упал перед старцем на колени. – Батюшка! Вы же знаете мой грех, который не прощается ни в этой жизни, ни в Царствие Небесном. Но как я могу с чистым сердцем молиться Господу нашему, коль не могу заслужить пострига?

- Ох, чадо, - отмахнулся отец Серафим. – Кабы дело было только во мне, то я давно бы тебя зачислил в братию нашу, ибо монастырь наш хоть и женский, да мужские руки всегда надобны. Сам-то не жалеешь ли о Петербурге?

- Нет, батюшка, не жалею! – мотнул головой послушник. – Мой брат Николай весомо справился со смутьянами. Я бы так не сумел.

- Это не злодеи были, - тяжело вздохнул старец. – Пройдёт более, чем полвека, когда настоящие злодеи поднимут свою голову. Будет это непременно… Господь, видя нераскаянную злобу сердец их, попустит их начинания на малое время, но болезнь их обратится на голову их и на верх их, снидет неправда пагубных замыслов их…

Земля русская обагрится реками крови и много дворян убиенно будет за Великого Государя и целость Самодержавия Его. В зарождение Антихриста произойдёт великая продолжительная война и страшная революция в России, превышающая всякое воображение человеческое, ибо кровопролитие будет ужаснейшее. Бунты: Разенский, Пугачёвский, Французская революция – ничто по сравнению с тем, что будет с Россией. Произойдёт гибель многих верных отечеству людей, разграбление церковного имущества и монастырей, осквернение церквей Господних, уничтожение и разграбление богатства добрых людей. Реки крови русской прольются, но Господь помилует Россию и приведёт её путём страданий к Великой славе.

На земле русской будут великие бедствия. Православная вера будет попрана. Архиереи и другие духовные лица отступят от чистоты и равнославия, и за это Господь тяжко их накажет...[3]

- Когда же настанет это тяжкое время? – робко спросил послушник.

- Я уже говорил, что это не на завтра, - вздохнул старец. – Страшное время грядёт на Россию. Я, убогий Серафим, три дня и три ночи молил Господа, чтобы Он лучше лишил меня Царствия Небесного, а их бы помиловал, но Господь ответил:

- Не помилую их, ибо они учат учением человеческим и языкам. Чтут Меня, а сердце их далеко от Меня в Великой Дивеевской тайне.

Мне, убогому Серафиму, от Господа Бога положено жить гораздо более ста лет, но так как к тому времени архиереи так онечестивятся, что нечестием своим превзойдут архиереев греческих во времена Феодосия Немнейшего, так что главнейшему догмату веры Христовой и веровать уже не будут. И Господу Богу богоугодно взять меня, убогого Серафима, до времени от сея превратной жизни и по сем воскреснуть. И воскресение моё будет, аки семи отроков в пещере Афонской во дни Феодосия Немнейшего.[4]

- Отец мой, - взмолился послушник. – Ежели вы покинете меня здесь, то как же мне молиться за Родину нашу без наставлений духовника моего?

- Всё будет, как Господу нашему угодно, - возразил старец. – Но ты, чадо, научись пока на исповеди не скрывать от духовника о делах своих. Иначе и молиться не научишься.

- Да как же так! – смутился послушник. – Я ничего от вас, батюшка, не скрывал, и скрывать не собираюсь. В Таганроге сделал всё, как вы благословили.

- А что ж не поведал о том, что по дороге в Таганрог заезжал в столицу Донского казачества Новочеркасск?

- Да, было дело. Но откуда вы?.. – послушник испуганно перекрестился. – Я не думал, что сие посещение упоминать надобно.

- Господу нашему всё надобно, - наставительно поправил неофита Серафим Саровский. – А тебе, чадо, не лишне будет знать, что донцы до сих пор чтут почившего в Бозе Государя Императора Александра Благословенного. Третьего дня был у меня атаман войска Донского Дмитрий Ефимович Кутейников. Ты, чадо,  как раз в скиту был, так что увидеться не пришлось, да и не надобно этого. Но Кутейников просил благословить Наследника Его Императорского Высочества, Великого князя Александра Николаевича Атаманом всех казачьих войск, а в том числе и главного – Донского.

- А как же сам Кутейников?

- Атаман был назначен шефом Атаманского полка, - пояснил старец. – Но он доволен таким положением, поскольку войсками империи должен править один Атаман.

- Значит, племянник стал Атаманом?

- Да, и я послал ему своё благословение, - подтвердил Серафим Саровский. - Но Кутейников рассказал также, какие почести донцы оказывали почившему Государю Императору. У гроба его держали караул лейб-казаки и атаманцы. Лейб-казаки сопровождали тело своего Государя, которого они защищали под Лейпцигом, до самого Петербурга. Донцы во время войны много раз общались с Государём Императором, и весть о его кончине быстро пронеслась по Тихому Дону. Уже тогда сложилась у казаков песня-сказание о Александре Благословенном. Я попросил, чтобы мне сделали список текста. Вот он.

Старец открыл небольшой сундучок, где хранились бумаги, и достал оттуда пергаментный свиток.

- Видишь, какой список мне сделали! Казаки даже ради убогого Серафима постарались. Так что читай это вслух. Ещё раз хочу услышать плач казаков.

Послушнику ничего не оставалось делать, как развернуть список и прочесть написанное:

Ты наш батюшка, светел месяц!

Ты не светишь по-старому, а по-новому!

Покрывали тебя тучи грозные, непогожие!

Как у нас было на святой Руси,

В кременной Москве, в соборе Митревском,

Как ударили в большой колокол, -

Православный Царь Александр преставился!

Как и сделали ему кипарисный гроб.

Обили его золотою парчой,

На часах стоит млад донской казак.

Расступись, мать сырая земля!

Расколись ты, дубовая доска!

Ты встань, проснись, православный Царь,

Государь ты наш, Александр Павлович!

Погляди, посмотри свои войска Донские,

Они в строю стоят, обучаются,

Они делают не по-старому, а по-новому!  

 

Послушник замолчал. Старец остро глянул на него, потом пошёл к печке, где на шестке[5] стоял чугунок с картошкой. Тут же стояла кастрюля с утрешним отваром из брусники. Отец Серафим налил черпаком в глиняную кружку отвара и повернулся к послушнику:

- На-ко, чадо, отпей взвару. Видать проняла тебя казацкая песня. Но хорошо, что добром поминают.

Пока послушник пил отвар, держа кружку обеими руками, потому что его прохватил озноб, старец что-то обдумывал. Даже наморщил лоб. Потом посадил послушника на лавку в Красном углу, сам сел рядом и заговорил:

- Я ведь мало знаю про казаков. Рассказал бы. Говорят, они в войну показали хфранцузским нехристям где раки зимуют.

- Раки? Ах, да. Раки, - кивнул послушник. – Без войска Донского Кутузову пришлось бы туго…

 

Сентябрьская Москва догорала. Удушливый дым пожарища стелился далеко по Подмосковью, но по ночам становилось холодно, и едкий запах скрадывался для того, чтобы воскреснуть утром. Завоевателям России практически негде было укрыться и разжиться хоть какой-нибудь пищей. Голодные и оборванные они начали гибнуть от неожиданно вспыхивающих болезней.

Меж тем русская армия усиливалась ополчением, а самое главное – настроение у русских было довольно-таки бодрое, не показушное. Все желали наступления на французов и верили в то, что Богородица укроет Москву своим омофором и спасёт от гибели. И верно: по войскам ополченцев пронёсся слух о том, что сама Царица Небесная явилась перед Наполеоном и приказала убираться из сгоревшего города. Так это было или нет, сказать трудно, только французский император велел спешно готовить отступление, но на прощание взорвать Кремль, дабы помнили россияне, что с Францией шутки плохи. В подземельях Кремля были заложены сотни пороховых бочек и оставлены бомбардиры для исполнения взрывов, но, ни одна бочка не взорвалась, а бомбардиры исчезли.

В конце сентября французы оставили Москву, а уже в первых числах октября русская армия тронулась из Тарутина. Поздним вечером, почти что в ночь русские шестью колоннами выступили на отсечение авангарда Мюрата, находившемуся в шестидесяти верстах от основной армии Наполеона.

Русские колонны должны были одновременно на рассвете подойти к французскому лагерю и атаковать его. Но в тёмную осеннюю ночь под пронизывающим холодным ветром русские пехотинцы задержались в пути. Тем более, что пушки постоянно увязали в грязи и требовалось гораздо больше времени на преодоление пути, и только казачья колонна графа Орлова-Денисова к назначенному часу пришла на место. Казаки вытянулись длинною лавою на опушке густого ольхового леса.

Светало. Ветер бил укрывшихся под деревьями казаков голыми ветвями и швырялся последними листьями. К тому же под самое утро принялся накрапывать мелкий и нудный дождь. Граф Орлов-Денисов спешился и тревожно измерял шагами опушку леса. Пора было начинать наступление, но основных русских колонн ещё не было видно.

Французский лагерь просматривался хорошо, но, поскольку находился ближе к реке, был покрыт утренним туманом. Вскоре французы начали просыпаться и без сёдел и оружия вели коней на водопой. Граф вытащил из кармана луковицу часов, открыл крышку, взглянул, а заодно посмотрел и на восток, откуда должны были показаться русские войска, но там неприметно было никакого движения.

Тогда граф решил что-то для себя, перекрестился и воскликнул:

- Ну, с Богом!

Казаки мигом оказались в сёдлах и пятьдесят казачьих сотен ринулись из леса на пробуждающийся бивак французской армии. Полусонных солдат добивали на месте, поджигали палатки и зарядные ящики, что сразу вызвало большую панику. Французы всё же в середине своего лагеря моментально организовали линию обороны, и пришедшие в себя кирасиры устроили контратаку. Бой разгорался нешуточный, потому что Мюрат принялся постепенно вводить в сражение свои полки, но тут подоспели русские колонны и стали теснить французов. Оборонная линия продержалась недолго, и французы кинулись отступать.

Это первая победа при Тарутине решила исход войны в нашу пользу. Да, это была именно первая победа со времени перехода французских войск через Неман. И эту победу принесли русским войскам донские казаки.  Причём, Тарутинское сражение показало и русским, и французам, что армия Наполеона уже не в силах бороться с русскими ополченцами.

Как при наступлении Наполеона на Русскую землю донцы наседали на французов и всюду теснили их, так и при отходе врага казаки постоянно преследовали французскую армию, досаждая молниеносными наступлениями.

Как-то середине октября Наполеон отправился верхом с конвоем в сопровождении генералов Раппа и Коленкура осмотреть поле только что проигранного ими сражения под Малоярославцем. Они не отъехали даже на версту от бивака своей гвардии, как император увидел у деревни Городня выходящую из леса стройную колонну. Верховые ехали ровными отделениями, и Наполеон подумал, что это идёт французская конница. Но вдруг колонны принялись перестраиваться во фронт и растекаться по полю. Показались зловещие казачьи пики.

- Государь! Это казаки! – в испуге закричал Коленкур.

- Не может быть, - не поверил Наполеон. – Вы в своём уме, генерал? Здесь не может быть никаких казаков.

А казачья лава уже неслась к дороге.

Генерал Рапп схватил под уздцы лошадь императора, дал шпоры своему коню и пустился наутёк.

- Да это же наши, уверяю вас, - пытался на скаку возражать Наполеон. – Никаких казаков быть не может возле императорской ставки!

- Это казаки! – снова крикнул перекошенным от страха ртом генерал Рапп.

- О, мой Бог! – воскликнул Наполеон.

Видимо до него, наконец, дошло, что это действительно были донцы. Император выхватил шпагу и помчался к лагерю, оставив конвой для прикрытия своего отступления. Но удрать Наполеону не удалось бы, потому что донцы наступали несколькими полками. Спасло французского императора то, что атаману Платову есаулы доложили о большом количестве французской артиллерии, находящейся неподалёку. Донцы захватили и увезли с собой одиннадцать орудий, а оставшиеся двадцать девять вывели из строя.

С первых дней ноября начались сильные морозы, и посыпал обильный снег. Наполеоновскую армию заставили идти тем же путём, которым французы шли на Москву и который был разорён. Нигде нельзя было найти ни продовольствия, ни фуража. К тому же, настоящая русская стужа увеличивала страдания французов. Казаки находили целые биваки замёрзших людей, а в одном из лагерей напали на гревшихся у костра.

На огне стоял большой котёл, в котором варилась человечина! Господь наказывал бравых французов голодом за разорённую страну так, что они принялись поедать друг друга. Но и казакам приходилось не сладко. Полки таяли. В тысячном Атаманском полку осталось только полтораста человек.

Но эти оставшиеся так неутомимо гнали бежавших из России французов, что те принялись сдаваться любому русскому мужику с ружьём. Пленных уже не брали. Зачем они? У французов отбирали оружие и отпускали на все четыре стороны. Бывшие французские солдаты принимались бродить по окружным деревням и с протянутой рукой обращались к русским крестьянам: «Шер ами, шер ами-и-и», - звучало в самых непредсказуемых местах русских поселений. С той поры французов помнят в народе только как шаромыжников.

Казаки же отбирали у сдающихся в плен французов священные сосуды из церквей, серебряные оклады, содранные со святых икон, и честно сдавали всё это в какой-нибудь попавшийся по дороге храм или армейским маркитантам. Однажды маркитант Литовского полка Щеглов заприметил у подъехавшего казака большой мешок, перекинутый через луку седла, и спросил:

- А тут у тебя нет ли чего продажного, станичник?

- Нет. Это церковное серебро, - ответил тот. – Я обещал пожертвовать его в какую-нибудь церковь. Боже сохрани, чтобы я попользовался хоть одним золотником.

- Отдай тогда на нашу церковь, - предложил чиновник.

- Это ладно. Бери! – махнул рукой казак, снял тяжёлый мешок с седла и передал маркитанту. А потом беззаботно свистнул и уехал, не назвав даже своего имени.

Этот случай стал известен Государю Императору, потому как чиновник Литовского полка сам поведал об этом при случае и передал всё собранное им серебро в руки адъютантов Его Императорского Величества.

Таких ценностей собралось достаточное количество, и Государь Александр Благословенный приказал отлить из этого серебра тяжёлую решётку в сорок пудов весом, которая стоит по нынешний день вдоль главного амвона Казанского собора в Санкт-Петербурге. Любопытно, что на решётке выкована надпись: «Усердное приношение войска Донского».

В России с середины октября начались жестокие морозы. Реки, ещё не замёрзшие, поражали чёрной водой, текущей меж заснеженных берегов. Эта тяжёлая правда контраста очень сильно действовала на французов. Практически все мосты были снесены осенним ледоходом или испорчены местными жителями. Отряд итальянцев под командованием вице-короля подошёл в конце октября к реке Вопи и не нашёл моста. Но паника среди отступающего врага была уже настолько сильной, что солдаты принялись переходить реку вброд. Переходить пришлось по пояс в воде, но это не остановило итальянцев. Стараясь поскорее преодолеть природное препятствие, они пытались выбраться на противоположный крутой берег. Люди скатывались назад в реку, ушибались и тонули. Беглецы спешили переправиться ещё потому, что в туманной дали короткого осеннего дня слышались частые выстрелы. На хвосте отступающих были те же казаки. Итальянцам пришлось бросить обоз и артиллерию, чтобы хоть как-то спастись от преследования. Но итальянская армия была ещё довольно многочисленна и ближайшее к переправе село Духовщина итальянцы оккупировали полностью. Атаман Платов во главе войска Донского на следующий день выбил итальянцев из Духовщины и погнал остаток армии к Смоленску. Сам вице-король с остатками войска успел укрыться за стенами Смоленска, но уже серьёзной опасности от итальянской армии не было. Атаману Платову за бои под Вопью и Смоленском было пожаловано графское достоинство.

Перед новым графом стояла задача: заставить безоглядно удирать самого стойкого и мужественного маршала Наполеоновской армии герцога Эльхингенского, князя Московского Мишеля Нея. Эта личность заслуживает особого внимания, потому как даже сам Наполеон, не щедрый на похвалы, назвал Нея храбрейшим из храбрых.

Прав был историк Фабер. Вспоминая о маршале, он писал: «Революция, исключившая множество людей из армии, поставила на их места других для неё надобных, на которых бы они никогда без неё не были. Адвокаты, купцы… сержанты и капралы… поставлены были в предводители французского войска… Мишель Ней – это квинтэссенция всего того, что составляет легенду о Наполеоне».[6] Такие мысли всегда важны были для Александра Благословенного, он пытался не пропускать высказывания историков.

В начале ноября граф Платов вошёл в Смоленск, из которого только что вышел Ней. Поскольку отступающие были довольно близко, то реально было сей же час преследовать армию французов. Атаман с двенадцатью полками шёл по глубокому снегу, по узким дорогам, а иногда и просто по полю наперерез маршалу Нею. Французский полководец вёл свои полки по самому берегу Днепра, выставив вправо и влево от колонны стрелковые цепи. Но это не помогло. Недалеко от села Гусиного на поляне меж двумя лесами Платов нагнал Нея, обстрелял французов из пушек и рассёк колонну на две половины. В то же время часть казачьего войска с невероятными усилиями пробилась через лес и вышла в голову отступающей колонны. Завязалась нешуточная битва, но французы, испуганные натиском казаков, принялись разбегаться в разные стороны. Маршал Ней верхом на крестьянском мерине кинулся в самую гущу побоища и закричал:

- Солдаты! Неужели вы предпочтёте постыдный плен славной смерти за императора и Францию?

Полководца любили солдаты, и только одна фраза заставила их собраться в строй и быстрым маршем атаковать лес. Но в лесу уже никого не было. Солдатам также пришлось продираться через лес, бросая по пути ранцы, и лишь далеко за полночь добрались они до села Дубровны. Только недолго разрешили отдыхать французам в ещё недожжённом селе. На рассвете за околицей атаман Платов развернул строй своих донцов и выгнал беглецов из села.

В середине ноября Наполеон принялся переправляться через реку Березину и опять Платов шёл по пятам за французским войском. Это испугало даже самого Наполеона и в почтовой карете, записавшись под именем Коленкура, он бросил войско и укатил в Париж. Теперь бегущую французскую армию прикрывал только Ней. Но, переняв опыт врага, Ней бросил обозы и всю артиллерию для того, чтобы спасти людей. Он шёл так быстро, что русская армия не поспевала, и в результате французов преследовал только атаман Платов с конными полками и пушками, поставленными на полозья.

В конце ноября произошла любопытная стычка меж убегающими французами и донцами. Маршал Ней взял ружьё и во главе своего отряда пытался отбить преследование, но французы разбежались, а сам Ней был отпущен казаками только потому, что никаких знаков различия на мундире у него уже не было, да и сам мундир был похож на тряпьё парижского клошара.[7]

К тому же, вся французская армия выглядела, как толпа оборванных нищих, голодная и обмёрзшая. Правда, Ней ещё пытался обороняться в Ковно, где были пушки и неизмученные немецкие войска. Но немцы при приближении русских войск перепились и разбежались, а двести верных гренадёров старой имперской армии остались с Неем в Ковно. Только русские не стали брать город, а просто обошли его и двинулись на запад. Нею с гренадёрами пришлось лесами пробираться туда же. Это были последние остатки французской армии, перешедшей Неман. К Рождеству ни одного француза не осталось на Русской земле.

 

[1] Записано со слов епископа Томского Порфирия.

[2] Записано ученицей Фёдора Кузьмича Александрой.

[3] Слова старца Серафима, записанные Мотовиловым.

[4] Слова старца Серафима, записанные Мотовиловым.

[5] Шесток (ст. сл.) – обычно широкий металлический лист перед печью, на котором хранили съестное, когда печь не горела.

[6] Фабер. Замечания о французском войске последнего времени, начиная с 1792-го по 1808 год. Сочинение Г. Фабера. СПб., 1808. С. 23. 

[7] Клошар (фр.) – нищий бомж.

Просмотров: 1103

Комментарии (0)

Осталось символов - 500

Cancel or