Братья и сестры! Просим внести посильную помощь на это Богоугодное дело.

Подробнее >

В нашем журнале публикуются статьи и видеоклипы различных авторов, но это не значит, что редакция журнала согласна с каждым автором. Важно, чтобы читатель сам видел и осознавал события, происходящие в России и за рубежом.

С уважением, редакция

Отправить в FacebookОтправить в Google BookmarksОтправить в TwitterОтправить в LinkedInОтправить в LivejournalОтправить в MoymirОтправить в OdnoklassnikiОтправить в Vkcom

Сейчас 19 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

В очередной главе "Осколки русского зеркала" читатель, наконец, узнает о том, как казачьи полки атамана Матвея Ивановича Платова изгоняли французскую нечисть с русских земель. За доблесть и отвагу, кроме прочих наград, атаман был награждён чином Генерала Армии. С этого момента генеральский чин узаконился в казачьих войсках.

Глава 15.

 

Вот уже скоро год, как преставился старец Серафим Саровский. Но незадолго перед кончиной, он призвал к себе послушника Фёдора Кузьмича и благословил отправиться в Пензенскую волость, где между селами Карамалы  и Поганки с давних времён существовала пещерная церковь русских монахов-отшельников. Пещерная церковь возникла во времена гонения православных, когда обезумевший от звона золота патриарх Никон устроил небывалую гражданскую… войну? Нет, войной поголовное истребление русского народа назвать нельзя. Даже хан Батый, завоёвывая русские земли, никогда не покушался на церкви и на укрывшихся в них людей.

Никон же, решив подмять под себя царство русское, стал насильственно вводить «щепотную» религию, где каждый прихожанин должен был креститься не двумя перстами, что обозначает человеческое и Божественное начало, а пальцами, сложёнными в щепоть. Причём, принявшие «новую» веру в Пасху должны были совершать крестный ход противусолонь – против солнца, против природы, против Бога. Естественно, такие нововведения почти никому не понравились, и православные принялись бунтовать. Вот тогда-то для бунтарей была придумана изуверская казнь: рубить два пальца на правой руке. А те деревни, которые и после этого не соглашались на «благословение» Никона, сжигали вместе с людьми. Живьём.

Фёдор Кузьмич и раньше слышал о чудачествах патриарха Никона, но никогда бы не подумал, что вторая половина семнадцатого века превратилась в резню людей. Народ только что избавился от нашествия поляков, католиков и другой нечисти Смутного времени, но тут появилась собственная сатанинская нечисть, от которой самым лучшим спасением было бегство в непроходимые Уральские и Алтайские горы. А некоторые из скрывающихся старообрядцев обосновали тайные пещерные скиты. Одним из таких скитов и оказалась глинисто-сланцевая пещера  в одном из крутых оврагов, недалеко от села Поганки. Жизнь монахов-отшельников была несладкой, но где же на Руси настоящие молитвенники за русский народ жили припеваючи?

На прощанье старец подарил послушнику лестовку, просил передать письмо монахам-отшельникам и благословил на принятие монашества:

- Ты уж прости меня убогого Серафима, что отклонил твоё постижение в нашем монастыре, но сие можно и должно сделать молитвенникам, не предавшим Слово Божие и не поклоняющимся папе Римскому. Лестовку нам завещал Василий Великий, но совершают по ней молитвы только старообрядцы. Утром, после молитвенного правила, ступай себе с Богом, а я, убогий Серафим, как могу, помолюсь за тебя. Только никогда не забывай казаков, что помогли тебе справиться с супостатами…

Фёдору Кузьмичу не хотелось оставлять старца, но и ослушаться было нельзя. И после монастырского утреннего чтения послушник закинул на плечо котомку с краюхой хлеба, тремя луковицами и Псалтырью, перекрестился на храм Божий и отправился на поиски Наровчатской пещеры.

Долго ли, коротко ли, но разыскал-таки Фёдор Кузьмич Никольский скит, который назывался так потому, что надвратной иконой там был образ Николая Мир Ликийских Чудотворца. Хотя никаких врат у пещерного скита не было, но икона Чудотворца Николая всё же висела в глубине пещеры, вделанная в сланцевую стену, под которой проход по подземному коридору закрывала массивная дубовая дверь, укреплённая широкими металлическими полосами. Значит, врата всё же существовали, а грот перед ними, как сени в крестьянской избе.

Дверь была закрыта изнутри, но снаружи не ней висело большое металлическое кольцо. Видимо, чтобы дверь открылась, необходимо ударить кольцом, что Фёдор Кузьмич и сделал. Ему открыл крепкий бородатый мужик в застиранном подряснике и, узнав, откуда гость пожаловал, препроводил его к настоятелю старообрядческой общины отцу Рафаилу. Тот радушно принял гостя, а, прочитав письмо Серафима Саровского, и вовсе обрадовался.

- Мы, Фёдор Кузьмич, рады всем нашим молитвенникам, не старающимся исправить Божье Слово на свой человечий лад, не подгоняющим под себя религию, - объяснил настоятель. Поживи у нас пока, а потом у нас же и пострижение сотворим. На всё воля Божья. А сей же час братия покажет тебе келью и нашу церковь. Ну, с Богом!..

Вот так началась жизнь послушника Фёдора в скиту старообрядцев. Ранее, в той другой далёкой жизни, он бывал в монастырских пещерах Киевской Лавры. По внутреннему устройству Наровчатские пещеры, в свою очередь, очень походили на Лаврские. В пещерах находились келии для братии и церковь с нишами для престола и жертвенника. На стенах пещерных гротов в разных местах были вделаны хорошего письма иконы и выполнены надписи на старославянском языке.

Жизнь в подземном монастыре была строга, но не настолько, чтобы стать невыносимой. Про старообрядческий скит знали во всех окружных деревнях и люди приходили к монахам с одной лишь просьбой: помянуть их в молитвах Всевышнему. Также крестьяне жертвовали монахам одежду и продукты питания, поэтому скит пришлось расширить и организовать в подземельях нечто похожее на хозяйственный двор. Собственно, монахи не скрывали особо своего существования, но и не афишировали, поэтому о ските и живущих там с семнадцатого века молитвенниках Божьих знали только не болтливые люди.

Фёдор Кузьмич не отказывался от выполнения послушания и с радостью принимал всё, что ему уготовила новая жизнь. Собственно, первые шаги неофита прошли в Дивеевой пустыни у Серафима Саровского, там послушник научился безропотно принимать все тяготы жизни. Но и здесь он по завету отца Серафима не забывал годы, когда русская армия гнала французов до самого Парижа. Вот и сейчас, закончив чтение канона перед мистерией пострижения, он вспомнил прошлое.

 

Русские войска шаг за шагом продвигались вглубь Германии. Оставленные в тылу на немецкой земле французские полки не могли противостоять русским и беспорядочно отступали. Однако Наполеон затребовал подкреплений из Франции и собирал войска, готовясь перейти в наступление на русских, чтобы одним ударом покончить с русскими и немецкими войсками. К осени 1813 года ему снова удалось собрать громадную армию. Под городом Лейпцигом Император Франции решил атаковать союзные войска.

Утром 4-го октября русско-немецкие соединения пытались атаковать французов, но Наполеон отбросил атакующих и пустил в контратаку сто эскадронов закованной в латы кавалерии. Под волной бронированной конницы погиб до последнего человека целый батальон Кременчугского пехотного полка, а в артиллеристской роте графа Аракчеева вся прислуга была изрублена тяжёлыми палашами и орудия захвачены французами. Стремительным потоком, всё сокрушая на пути ударами сабель и палашей, неслась французская конница. Она без труда прорвала фронтовые линии Второго пехотного корпуса и внезапно появилась у селения Госсы.

Император отлично помнил страшный момент нападения французской конницы, потому что возле этого поселения находился его штаб. Но, несмотря на страшную опасность, у Государя хватило сил не пуститься наутёк, не отступить под бронированной конницей. С холма он смотрел на опрокинутые русские войска и на поддержку, спешащую к ним. Между тем, неприятельская конница была совсем близко. Ещё мгновение-другое и русский царь мог оказаться в плену. Но с другой стороны, если бы царь отступил и поддался панике, то окончательное поражение Наполеона вряд ли произошло бы так быстро.

Выручили Государя Императора, заслонили своей грудью русские лейб-казаки. Да мало того, что защитили, но обратили в бегство и уничтожили всю конницу французскую. Лейб-гвардии Казачий полк стоял тут же у подошвы холма, на котором размещалась ставка Александра I. Во всех походах лейб-казаки сопровождали своего Государя, составляя его почётный конвой.

Дозорным Казачьего полка из-за холма не было видно поле сражения, но поднявшаяся в ставке суматоха могла означать только одно: непредвиденный прорыв французов. Так оно и вышло. Государь подозвал к себе стоявшего поотдаль командира лейб-казаков графа Орлова-Денисова и отдал ему приказание срочно вызвать подмогу. Граф немедленно ускакал, а Император обернулся к казачьему полковнику Ефремову, который был самым старшим из командующих после Орлова-Денисова.

- Подымай казаков, полковник! - скомандовал царь, - Сегодня нам нельзя отступать. Выручай! Справишься?..

- Да мы за вас, Государь, головы положим!

Ефремов развернул коня и галопом поскакал к казакам и на ходу закричал:

- По-о-олк! Отделениями по четыре направо! Заезжай, рысью – марш!

Он пронёсся мимо полка, не дожидаясь казаков. Те мгновенно последовали за полковником, пуская коней с места в карьер. Но впереди был небольшой, но болотистый ручей, а по плотине проехать можно было только цепочкой.

Александр наблюдал сверху, как эскадроны рассыпались по берегу и вдруг все кинулись напрямик. Большинство казаков быстро выбрались из болота и полковник, вытащив саблю, перекрестил ей казаков и крикнул:

- Эскадрон! Благословляю!

Казаки ринулись наперерез закованным в медь и сталь французам, а лейб-вахмистр Казачьего полка оказался как раз напротив французского генерала, не новичка в сражениях. Русский царь видел, как опытный француз, обнажив палаш, ринулся на прорыв казачьего строя, но вахмистр не испугался мчащееся забронированное существо. Казаку пригодилось то, что водится только среди донцов: они с конём так хорошо понимали друг друга, что когда француз уже занёс палаш над преградившей ему путь фигуркой, конь казака на всём скаку вдруг остановился и сделал прыжок  в сторону, что позволило седоку вонзить пику меж пластинами брони. Пика пронзила бронированного француза насквозь и выбила из седла. А вахмистр, как ни в чём не бывало, стряхнул труп с копья и дал шпоры коню. 

Всё это случилось так быстро, что Государь глазом моргнуть не успел. Эскадрон, между тем, уже врезался в ряды французов с таким гиком и рёвом, что кирасиры чуть не поддались панике, но войско врага было гораздо многочисленнее и русских стали давить со всех сторон. Тогда казаки принялись тыкать пиками в лошадиные морды. Французские кони стали подниматься на дыбы, лягаться и совершать прыжки в сторону, что внесло в ряды французов всеобщую сумятицу и смятение.

А тут подоспела гвардейская кавалерия под командованием генерала Шевича, ударили пушки конной артиллерии, с другого фланга на французов наскочили немецкие полки – и враг дрогнул. Потом побежал. Но не всем французам в этот раз удалось унести ноги с поля боя.

Правда, эскадрон лейб-казаков тоже не досчитался многих, но, возвращаясь к ставке, казаки подтянулись и молодцевато проскакали мимо своего обожаемого Государя. Их потные лошади были забрызганы грязью, их алые куртки превратились в лохмотья, их руки и лица были в крови и не только чужой. Многие были бледны от полученных ран, но восторгом горели лица казаков. Молодцевато, как на параде, они проскакали мимо царской ставки.

Чуть позже полковник Ефремов выстроил оставшихся в живых и произнёс:

- Полк! Государь благодарит всех вас за ваш нынешний славный подвиг. Он сказал мне, что всеми вами доволен в душе своей и в сердце; благодарит Бога, что вы из страшного смертного боя возвратились с ничтожною потерей, молит Его, чтобы вы и в будущих ваших подвигах были так же счастливы, как сегодня!...[1]

Вера в Государя Императора и его победу над французским басурманом была настолько сильна в русском войске, что сам Александр, осознавая это, не думал покидать переднего края. Наша армия под его началом бодро и смело продвигалась к столице Французской земли – достославному Парижу. Вечером 13 марта 1814 года, Государь Император остановился на ночлег недалеко от Парижа, в местечке Фер Шампенуаз.

Русские даже не успели обосноваться на ночлег, как показались французские войска. Государь знал, на что способен его личный конвой, и приказал лейб-казакам атаковать французов. Враги живо перестроились в каре и принялись палить залпами по Казачьему полку. Но это не остановило лейб-казаков. Они налетели на ощетинившееся штыками каре и в одну минуту смяли его.

Меж тем, граф Платов также продолжал военные действия недалеко от этого места. Месяцем раньше он подошёл к настоящей военной крепости французов, городу Намуру. Платов обложил город по всем правилам и начал переговоры с осаждёнными. Комендант города на предложение безоговорочной сдачи, ответил:

- Городские рвы наполнятся трупами, река обагрится кровью до самого дна, а города я не сдам!

Получив такой ответ, Платов приказал спешить казачьи полки и выкатить вперёд орудия донской артиллерии. Удачными выстрелами казачьих пушек два орудия крепости были подбиты, а также перебита артиллерийская прислуга, но город всё равно не сдавался. До самой ночи шла артиллерийская перестрелка.

С наступлением сумерек, Платов приказал разложить большие костры при обозах, а затем раскладывать огни всё дальше и дальше от города так, как будто бы подходят новые войска. Потом призвал к себе полковых командиров и сказал им:

- С Божьей помощью я решил в эту ночь взять город приступом. Мы русские и, следовательно, должны ожидать удачи с именем Бога и Государя приступаем к делу…

В это же время в казачьих полках читали следующий его приказ:

«С твёрдым упованием на Бога, с ревностным усердием к Государю и с пламенною любовью к Отечеству совершим в сию ночь приступ к городу Немуру. Со всех полков наряжаются по три, а с Атаманского полка пять сотен пеших казаков с дротиками. У кого есть патроны, тот должен быть с ружьём. Наблюдать тишину; а подступая к городу с трёх назначенных мест, производить беспрерывный крик. У страха глаза большие; неприятелю сила наша неизвестна. Город кругом окован нашей цепью; никто не подаст вести врагу. Вспомните измаильский приступ: к стенам его казаки шли с открытой грудью. Вера и верность увенчались там успехом; и здесь, уповая на Бога, ожидаем несомненно славы и победы. Овладев городом, не чинить жителям никакого вреда, никакой обиды. Покажем врагам нашим, что мы побеждаем супротивников верою, мужеством и великодушием…».[2] 

Наступила тёмная ночь. Матвей Платов сидел на камне и дремал. Тут его побеспокоил хорунжий и доложил, что казаки готовы на штурм. Платов встал, перекрестился и сказал полковнику Шпербергу, назначенному командовать спешенными казаками:

- С Божьей помощью ступайте, начинайте. Приближайтесь к городу скрытными путями, тихомолком, чтобы враг и шороху нашего не услышал. Уведомляйте меня обо всём. Подошедши к городу – пустите ракету. Дай Бог, чтобы неприятель сдался без кровопролития. Человек предполагает, а Бог всем располагает; да будет всё по Его святой воле!

Казаки пошли на приступ. Подойдя к городу, они подняли страшный крик, и два орудия донской артиллерии начали обстрел городских стен с близкого расстояния. Французы окрыли беспорядочный ответный огонь, но донские пушки целенаправленно разбивали ворота.

Первый приступ казаков был отбит. Тогда атаман Платов послал на помощь Шпербергу генерал-майора с эскадроном казаков и приказал непременно поджечь ворота.

Казаки почти без потерь пробились к воротам, подложили порох, солому и вскоре весёлое пламя пылающих ворот рассекло темноту ночи. Казаки с криком и гиканьем вновь кинулись на приступ. Им помогали черноморские сотни беспорядочной стрельбой по стенам.

Вдруг среди всеобщей трескотни, пушечных выстрелов и криков раздались резкие звуки трубы. Неприятель трубил о сдаче. План психической атаки, составленный Платовым, сработал!

Атаман предложил городскому гарнизону покинуть стены крепости и выходить для пленения и сдачи оружия. Он обещал, что спокойствие жителей ничем не будет нарушено. И к рассвету всё было кончено.

Атаман вместе с офицерами приносил благодарение Всевышнему, а в это время заря на востоке возвестила о приходе нового дня. Многочисленные пленники городского гарнизона сидели на корточках в казачьем лагере и видели вокруг только небольшой конный отряд донских и черноморских казаков. Платов же позвал к своему шатру коменданта крепости Намура закусить, чем Бог послал.

- А где же ваша пехота? – спросил пленный гость.

- Вот те люди, - атаман показал на своих казаков, - которые штурмовали вас ночью.

- Я должен быть расстрелян за мою оплошность! – завопил французский полковник. – Никогда бы я не сдал города, если бы знал, что тут одни казаки!

- Э, друг мой, - похлопал его по плечу атаман. – Прежде не хвались, а Богу помолись! Напишите-ка лучше Наполеону, что с нашим Государём ополчился на него сам Бог, и мы не желаем зла французам, но хотим только истребить его, нашего заклятого врага.

Торжественно, во главе своего Атаманского полка, вступил в Намур Платов. Жители приветствовали казаков радостными криками: все радовались, что город «страшные» русские грабить не стали. Об этом сражении со всеми подробностями доложили царю Александру, что немало позабавило его.

А 18-го марта под стенами Парижа было последнее сражение.

К утру следующего дня русские овладели всеми валами и рвами Парижа, и к 10 часам утра русский Государь Император Александр I вместе с королём прусским вступил в завоёванный город.

Донским казакам было разрешено стать биваком на Елисейских полях и в городской сад целыми днями ходили к ним жители Парижа посмотреть на доблестных нашумевших казаков. Два года с лишним воевали они. Два года с лишним казаки побеждали непобедимую до той поры французскую армию. Их атаман – граф Матвей Иванович Платов – вызывал особое внимание. Даже англичане пригласили его посетить Лондон и там подарили атаману драгоценную, украшенную бриллиантами, саблю. Англичане так же преклонялись перед храбростью русского и восхищались его умом и сообразительностью. На английских фабриках стали выпускать блюда и чашки с изображением донского атамана и русского императора.

Сам Александр Благословенный никогда не забывал верности казаков, отличившихся в борьбе за освобождение Отечества, но и после, по благословению старца Серафима, не раз вспоминал это время, и благодарил Богородицу, защитившую Москву от извергов. После войны им была подписана грамота войску Донскому. В Высочайшей грамоте войску Донскому за службу

1812 г. значилось:

«Божией поспешествующей милостью МЫ, АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ, Император и Самодержец Всероссийский и пр. и пр. и пр. На Дон в нижние и верхние юрты, нашим атаманам и казакам, войсковому атаману генералу от кавалерии графу Платову, правительству войска Донского и всему оному знаменитому войску, Нам вернолюбезному:

Донское наше воинство в минувшую с французами войну усердием, подвижностью и храбрыми действиями своими оказало важные Отечеству услуги. Поголовное ополчение и прибытие оного в знатных силах к нашей армии было такое поспешное и скорое, которое тогда только бывает, когда совершенная к исполнению долга своего ревность всех и каждого одушевляет и движет. Мужественная и неутомимая бдительность войскового атамана графа Платова, также и сподвизавшихся с ним всех войск сего храбрых генералов, офицеров и всех вообще донских урядников и казаков, много способствовала к преодолению великих сил неприятельских и к одержанию над ним полных и знаменитых побед. Они непрестанными на него нападениями и частыми с ним битвами везде возбраняли ему способы к продовольствию и через то привели всю многочисленную конницу его в совершенное изнурение и ничтожество. Когда потом, после многих бедственных для него сражений, был он победоносным нашим воинством поражён, обращён в бегство и преследован, тогда на пути в новых с ним жарких сражениях отбито у него бывшими под предводительством Нашего храброго атамана графа Платова донскими казаками знатное число артиллерии со многими взятыми в плен генералами их, офицерами и солдатами. Сверх сего неприятель, беспрестанно ими обеспокаиваемый, принуждён был многие орудия свои, со всеми к ним принадлежностями, затоплять в болотах и реках или, не успевая и того сделать, оставлять нам в добычу, так, что в продолжение бегства своего за пределы Российские, претерпел всеконечное и совершенное истребление.

Такие знаменитые заслуги и подвиги Донского войска нашего, коими ознаменовало оно себя под начальством Нам верностью преданного войскового атамана графа Платова, в кампанию 1812 года, и более в продолжение войны во многих битвах, с издания манифеста 13 апреля 1813 года до заключения мирного трактата в Париже, налагают на Нас долг перед целым светом засвидетельствовать и повторить изъявления в помянутом манифесте справедливую Нашу к нему признательность и благоволение. Да сохранится сие свидетельство в честь и славу его в памяти потомков.

В справедливом уважении к сим отличным подвигам знаменитого Донского войска и в знак Монаршего попечения Нашего о его славе, жалуем Мы ему, от лица благодарного Отечества, знамя, отличные деяния войска в незабвенную  для России войну изображающее.

Да некогда сыны сынов вернолюбезного Нам войска Донского, преднося пред рядами своими сию святую хоругвь славы и Отечества, вспомнят деяния отцов своих и последуют их примеру.

В довершение всемилостивейшего благоволения Нашего к Донскому войску, Мы подтверждаем все права и преимущества, в Бозе почивающими высокими предками Нашими ему дарованные, утверждая Императорским словом Нашим ненарушимость настоящего образа его служения, толикою славою покрытого; неприкосновенность всей окружности его владений со всеми выгодами и угодиями, грамотами любезнейшей бабки Нашей Государыни Императрицы Екатерины Великой 27 мая 1793 года и Нами в 1811 году августа 6-ой день утверждённую и толикими трудами, заслугами и кровью отцов его приобретённую.

Мы надеемся, что таковая признательность Наша вернолюбезному войску Донскому ныне изъявляемая, обратится ему в священную обязанность стремиться с новой ревностью к новым подвигам по первому воззванию Отечества. Пребывая ко всему Донскому войску и к каждому чину и чиновнику оного в особенности Императорской Нашею милостию благосклонны, благоволили Мы подписать сию грамоту собственной нашею рукой и Государственной печатью утвердить повелели».

 

Нельзя сказать, что Александр часто вспоминал о прошедшем, но  эти годы жизни императора тесно переплелись с историей России. И не вспоминать прошлое он бы попросту не смог. Только сейчас минувшее настигло его с небывалой силой и ярко вынимало из архива памяти самые сокровенные воспоминания. Они вспыхивали такими ослепительными образами, что вспоминались даже самые мелкие детали, на которые обычно человек не обращает внимания. Но ничего на этом свете просто так не случается.

Если прошлое каким-то образом возникло в сознании и напомнило о себе, то, может быть, именно сейчас это необходимо. Говорят, что так человек вспоминает своё прошлое перед кончиной. А сейчас? Ведь пострижение в монахи – это крест на всей прошлой жизни. Недаром, ангел-хранитель князь Александр Благоверный очень желал принять постриг, когда возвращался домой из добровольного татарского плена. Владимирский митрополит исполнил пожелание князя и Александр Невский принял постриг монаха-схимника с именем Алексий, но в схимниках князь пробыл всего лишь неделю. И до сих пор в православных церквах его поминают и молятся ему, как Александру Благоверному. Именно своей прожитой жизнью, не проиграв ни одной битвы, побывав несколько раз в добровольном татарском плену, князь Александр Невский освободил Русь на долгие годы от татарских набегов.

Но своё славное имя из прошлого иноку сохранять не хотелось. Та, прошедшая жизнь, это путь исканий, падений и потерь совсем другого человека. За годы послушничества в Дивеево у старца Серафима Саровского и иноческого послушания здесь, в старообрядческом скиту у настоятеля Рафаила, много было понято и пересмотрено. Настоятель скита понимал Александра и не противился оставить за ним имя Фёдора Кузьмича. Тем более, об этом просил в своём последнем письме сам отец Серафим. Протоиерей Рафаил видел, что инок готов к постригу, ибо дальше жить ему предстояло в миру. Конечно, настоятель мог бы предложить Фёдору Кузьмичу остаться в скиту, да только иная стезя была уготована для него.  Для этого настоятель и заглянул в келью инока, где тот готовился к пострижению.

Послушник в излюбленном, но уже многажды залатанном батистовом подряснике стоял на коленях перед поставцом, на котором находились иконы Благоверного князя Александра Невского и Казанской Божией Матери. За поставцом  в красном углу стоял большой кивот, где размещались иконы Иисуса Христа, Владимирской Божией Матери и Николая Мирликийского, но это был, как бы келейный алтарь, перед которым на поставце размещались иконы местного чина, ведь икона – в сущности, окно, через которое молящийся может заглянуть за край невидимого. Вот и готовящийся к пострижению неофит как раз поминал своего ангела-хранителя:

-…Ангеле Христов, хранителю мой святый, помилуй мя и помолися о мне грешном ко Господу Богу, и помози ми ныне, и в жизни сей, и во исход души моея, и в будущем веце…

Увидев, что у него гости, неофит поднялся с колен и низко поклонился настоятелю.

- Ты прости меня, Фёдор Кузьмич, - начал тот и немного замялся, потому что прерывать молитвенника было не в его правилах. – Вижу, готовишься основательно. Оно и правильно, всё делать надобно, не спеша, но основательно, иначе и начинать нечего. Я зашёл по поводу твоей дальнейшей жизни. Ты после пострига можешь остаться у нас, никто и слова не скажет. Но Прохор Исидорович, Саровский старец, заповедовал отпустить тебя, дескать, в миру монах должен отыскать путь свой.

- Я и сам хотел поговорить об этом, отец Рафаил, - подхватил Фёдор Кузьмич. – Только сей час вспомнил, как сказал Христос в Гефсиманском саду: «Отче Мой! Елико возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты». Ежели суждено мне покинуть скит, то покину его, хоть и с сожалением.

- Не кручинься,  Фёдор Кузьмич, - попытался успокоить его настоятель. – Я с братией тоже ухожу отседова в скором времени, потому как урядник из Пензенской жандармерии был намедни в Поганках и спрашивал о ските нашем. Нас, конечно, не выдали, но жандармы всё равно ведь дознаются. Так что лучше уходить к своим. Наши старообрядческие общины есть на Алтае и в Рипейских горах.[3] Ты уже знаешь, наверно, что о будущих проступках поклоняющегося Сатане патриарха Никона, приведшего православие к расколу, ведал за много сотен лет до того Святой Ефрем Сирин, ибо вот его предсказание:

«…Многие из святых, какие только найдутся тогда, в пришествие осквернённого, реками будут проливать слёзы к святому Богу, чтобы избавиться им от змия, с великою поспешностию побегут в пустыни, и со страхом будут укрываться в горах и пещерах, и посыплют землю в пепел на главы свои, в великом смирении молясь и день и ночь. И будет им сие даровано от святого Бога; благодать Его отведёт их в определённые для сего места, и спасутся, укрываясь в пропастях и пещерах, не видя знамений и страхований антихристовых; потому что имеющим ведение без труда сделается известным пришествие антихриста. А кто имеет ум на дела житейские и любит земное, тому не будет сие ясно; ибо призванный всегда к делам житейским, хотя и услышит, не будет верить и погнушается тем, кто говорит. А святые укрепятся, потому что отринули всякое попечение о сей жизни».[4]

Тебе это надо знать, инок, поскольку «…благодать Его отведёт их в определённые для сего места, и спасутся…». Только Господь ведает, что тебе будет предписано исполнить. Но до Рипейских гор отсюда ближе, да и легче найти наши поселения. Только в больших городах равнины ни с кем разговаривать не нужно. Также никому знать не надо, что ты принял постриг у нас, ибо монаха в миру ждёт много неожиданных соблазнов, но если будешь верен избранному пути, Господь поможет тебе. Скоро истекают три года, которые отпущены были отцом Серафимом для твоего воспитания. Ты всё выдержал и показал себя верным православным христианином, поэтому отпускаю тебя с чистым сердцем и совестью перед Господом нашим. Ежели понадобится конь, братие дадут тебе хорошего скакуна. Спаси тебя Христос!

- Мне нужно сразу после мистерии пострижения покинуть скит? – озадаченно спросил Фёдор Кузьмич.

- Конечно нет, - замотал головой настоятель. – Просто меня несколько дней не будет, поскольку надо съездить в Пензу. Там я могу узнать, сколько времени есть у нас всех. Жандармы покинутую обитель не тронут, а вот ежели кто-то здесь останется…

Отец Агафангел замолчал, но это молчание было красноречивее всяких слов. Дверь за ним закрылась, а Фёдор Кузьмич ещё долго смотрел на тяжёлую дверную створку, будто там должны были вспыхнуть буквы Божьего благословения: что делать и куда идти.

Тряхнув головой, Фёдор Кузьмич прогнал нехорошие мысли и снова принялся за чтение канона. Он не знал, сколько времени уже прошло, но в дверь снова кто-то постучал. Оказалось, это двое монахов пришли, чтобы проводить инока в центральную церковь скита. Они принесли иноку сраченцу[5] и подождали за дверью, пока он переоденется.

Подземный скит состоял из нескольких больших гротов, в которых проводились богослужения, но центральный был особенным. Своды грота подпирали две естественные колонны из сланца, за ними находился алтарь, а между этих двух колонн из внешнего мира в подземелье проникал луч солнечного света.

Именно в этом месте должно было состояться пострижение инока Фёдора. Справа от солнечного лучика поставили аналой, на который поместили Псалтырь. Неофит сначала должен был сам прочитать священную книгу, а затем наступала мистерия пострижения, в момент которой читался апостол Павел. Собственно, обо всех подробностях Фёдору Кузьмичу монахи скита рассказывали не один раз, только он сам боялся и чуть ли не дрожал от мысли: вдруг что-нибудь перепутает!  Всё-таки мистерия пострижения совершается не просто для формальности.

Инок, дождавшийся благословения на пострижение, прощается с прошлым навсегда, то есть человек, не умирая физически, умирает духовно и отрекается от всех прошлых издевательств над собственной душой. Это каждый неофит должен был понять и принять за годы подготовки к неоглядному служению Всевышнему. Недаром ведь ни одна из религиозных конфессий не производит служителей Господа, будто бы учеников в гимназиях. Обучить этому практически невозможно и настоящим монахом неофит становится только тогда, когда всем сердцем своим примет любовь Иисуса Христа к нашему безумному миру, познает боль, пронзающую сознание и весь внутренний мир человека с такой остротой, какой до той поры никогда не испытывал.

Коридор к подземному храму был довольно узким, и проходить по нему приходилось по одному: монах с факелом, за ним следовал неофит и замыкал шествие ещё один факелоносец. Но не это сей час беспокоило инока. Александр как никогда раньше почувствовал голос убиенного масонами отца, который очень часто являлся к нему во снах. Казалось, темнота коридора расступилась и там, у двери в храм, словно нищий на паперти стоит отец. Правда, он по этому случаю был в рыцарских доспехах, которые при жизни надевал только на Великие праздники, или же на смотр Царского парада. Фигура рыцаря ещё сильнее проступила в неверном свете факелов, но лицо его так и скрывала не отступившая темнота. Александр остановился напротив рыцаря и услышал его голос:

- Меня не печалит, сын мой, что ты оставил державу в руках брата своего. Он справится, ибо от рождения ему дан был талант от Господа. А ты, сын мой, наконец-то решил избавить меня от родительской тревоги о жизни твоей. Тяжко жить, осознавая грех свой и не имея возможности искупить вину свою. Но Господь услышал тебя, сын мой, ибо несть неискупляемого проступка.   В будущей жизни никому не твори зла, сын мой. И все обиды гаси безропотно. Только терпение и вера принесёт тебе любовь человеков и только молитва сможет помочь тебе заступиться за них… Иди же, сын мой, да спасёт тебя Христос!

Идущий сзади монах не ожидал, что инок остановится перед входом в церковь и озадаченно спросил:

- Готов ли ты, брат мой, принять мистерию пострига?

Александр, молча, кивнул и перешагнул порог. Трижды перекрестившись, он лёг животом на земляной пол раскинувши по сторонам руки.  Диакон обошёл церковь с кадилом и встал в ногах лежащего на полу крестом неофита. Затем, после чтения малой ектеньи, принялся за чтение «Первого соборного послания Святого апостола Иоанна Богослова». Когда чтение закончилось, неофит должен был ползти на животе через весь храм к тому месту, где стоял аналой. Пол до аналоя был застелен рядном, а монахи стояли по обе стороны и создавали видимость коридора.

Неофит полз к аналою, несколько раз останавливаясь. Останавливал его диакон, потому что опять принимался читать апостола Павла. Расстояние от двери до аналоя было невелико, только неофиту оно показалось длиною в жизнь. Возле аналоя ему помогли подняться двое монахов и открыли перед ним Псалтырь. Хоть света от факелов в церкви хватало, только Фёдор Кузьмич начал не сразу. Возможно, ему необходимо было чуть-чуть отдышаться. Но вот под сводами церковного грота зазвучал его голос:

«На Тя Господи, уповах, да не постыжуся в век, правдою Твоею изми мя и избави мя. Приклони ко мне ухо Твое и спаси мя. Буди ми в Бог защититель, и в место крепко спасти мя, яко утверждение мое и прибежище мое еси Ты. Боже мой, изми мя из руки грешнаго, из руки законопреступнаго и обидящего. Яко Ты еси терпение мое Господи, Господи упование мое от юности моея. В Тебе утвердихся от утробы, от чрева матерее моея, Ты еси мой покровитель. О Тебе пение мое выну, яко чудо бых многим, и Ты помощник мой крепок. Да исполнятся уста моя похвалы, яко да воспою славу Твою, весь день великолепие Твое. Не отверзи мене во время старости, внегда исчезати крепости моей, не остави мене. Яко решав рази мои мне, и стрегущии душу мою совещаша вкупе. Глаголюще: Бог оставил есть его, поженете и имеете его, яко несть избавляяи. Боже мой, не удалися от мене; Боже мой, в помощь мою воньми. Да постыдятся и исчезнут оклеветающии душу мою, да облекутся в студ и срам ищущи злая мне. Аз же всегда уповаю на Тя, и приложу на всяку похвалу Твою. Уста моя возвестят правду Твою, весь день спасение Твое. Яко не познах книжна, вниду в силе Господни; Господи, помяну правду Твою единаго. Боже мой, яже научил мя еси от юности моея, и до ныне возвещу чудеса Твоя. И даже до старости и маторства, Боже мой, не остави мене, донедже возвещу мышцу Твою роду всему грядущему. Силу Твою и правду Твою Боже, даже до вышних, яже сотворил ми еси величия; Боже, кто подобен Тебе? Елики явил ми еси скорби много и злы, и обращь оживил мя еси, от бездн земли возведе мя. Умножил еси на мне величествие Твое, и обращь утешил мя еси, , и от бездн земли паки возведе мя. Ибо аз исповемся Тебе в людех Господи, в сосудех псаломских истину Твою, Боже; пою Тебе в гуслех, Святыи Израилев. Возрадуется устне мои, егда пою Тебе, и душа моя, юже еси избавил. Еще же и язык мой весь день поучится правде Твоей, егда постыдятся и посрамятся ищущи злая мне».[6]

Два монаха, сопровождавших инока успели уже облачиться в праздничные белые стихари и снова подошли к нему, встав одесную и ошуюю. Оба принялись одевать иноку поверх сраченцы параман,[7] на который сразу же надели деревянный параманный крест.[8] По краям парамана была выполнена надпись: «Азъ язвы Господа моего Iисуса Христа на тѣлѣ моемъ ношу»  Один вручил иноку круглое серебряное блюдо, второй положил на это блюдо большие ножницы. После этого инок подошёл к солее, где стоял спиной к нему настоятель. Священник обернулся и Фёдор Кузьмич увидел в руках батюшки Евангелие, которое он прижимал к груди. Тогда инок взял с подноса ножницы и подал их старцу. Тот принял этот дар правой рукой, но не удержал и ножницы с весёлым звоном упали на деревянную солею.

- Отрицаешься ли ты от грехов и дел своих прошлых? – спросил настоятель.

- Отрицаюся во имя Отца и Сына и Святаго духа, - ответил инок, наклонился, подобрал ножницы и подал священнику во второй раз. Тот снова не удержал ножницы и спросил:

- Отрицаешься ли ты от грехов и дел своих прошлых?

Как и в первый раз, инок ответил:

- Отрицаюся во имя Отца и Сына и Святаго духа.

Затем снова поднял ножницы и подал настоятелю. Но тот уронил ножницы в третий раз и также спросил инока:  

- Отрицаешься ли ты от грехов и дел своих прошлых?

- Отрицаюся во имя Отца и Сына и Святаго духа, - в третий раз ответил инок, поднял ножницы и подал настоятелю. Священник на сей раз взял ножницы, ближе подошёл к иноку и выстриг у него с трёх сторон по маленькому клочку волос на голове. Затем бросил всё на поднос, который держал стоящий рядом монах, взял с подноса потир с миро и кисточкой начал наносить новому монаху освящение на тело. А когда дело дошло до ног, настоятель окропил и ступни, произнеся при этом:

- Стопы твои – стопы правды и благодеяния.

Далее священник препоясал новообращённого четырёхконечным поясом и вручил ему скуфейку со словами:

- Се шелом спасения.

Но это был ещё не всё. Самым дорогим сердцу нового монаха оказалась лестовка, дарованная ему ещё старцем Серафимом, которая со времени прибытия Фёдора Кузьмича в скит, хранилась у настоятеля. Отец Рафаил вручил ему лестовку со словами:

- Се меч твой и щит твой…

Потом, помолчав немного, добавил:

- А теперь, монах Фёдор, ты должон будешь провести три дни и три ночи в алтаре, читая Псалтырь.

Два монаха в стихарях под руки повели постриженного в алтарь, зажгли большую восковую свечу, положили на аналой Псалтырь и удалились.

Монах Фёдор осмотрелся, ибо в алтарь он попал в первый раз. На стенах висели различные иконы, а на восточной стороне была большая икона, изображающая Иисуса Христа, выходящего из иорданских вод. Высоко над Его головой летел белый голубь – Святой Дух. А ещё выше виднелся престол, где восседал Вседержитель.

Трое суток постриженному придётся нести бдение в алтаре, но за одиннадцать лет общения с монахами, он научился и правильно поститься, и выстаивал в молитвах долгие часы. Лишь иногда ноги отказывали, и Фёдор Кузьмич становился на колени. Так что трое суток бдения были для него, как благодать Божия. Но когда вся братия покинула церковь, вдруг началось такое, во что сам Фёдор Кузьмич никогда бы не поверил, если бы это не происходило с ним.

Свеча горела достаточно ярко и по освещённому пространству алтаря вдруг пронеслись две кошки. Фёдор Кузьмич вздрогнул, но, перекрестившись, не прервал чтение Псалтыря. Только кошки – это было лёгкое начало. Следом за кошачьим мяуканьем сзади послышался топот коней. Звенела сбруя, щёлкала петля ямщика, и кони храпели прямо в затылок. Монах Фёдор в очередной раз перекрестился, перевернул страницу Псалтыря и тут же ощутил удар плетью по спине…

Александра с детства никто не бил. Только единожды на параде отец его Павел Петрович изволил отпустить отроку подзатыльник за то, что он принялся во время парада делать какие-то наставления младшему брату Константину. Оплеуха была несильной, но юному царевичу это показалось таким обидным наказанием, что он долго не мог простить батюшке.

А сейчас удар кнута перехватил дыхание и монах Фёдор был похож на рыбца, выброшенного на лёд. Ему сразу вспомнилось: такие же удары во сне ему наносили шпицрутенами солдаты Семёновского полка. Второго удара не последовало. Видимо, испытание было для того, чтобы монах обернулся и прекратил чтение. Но он упрямо продолжал читать Псалтырь. Где-то на потолке раздался стук. Если бы в этом месте находился чердак, можно было бы решить, что кто-то специально стучит, чтобы отвлечь чтеца от Псалтыри. Сквозь этот стук прорвался удивительно знакомый голос. Он приближался. И вот, прямо возле левого уха голос бабушки позвал его:

- Алекс, Алекс…

Так звала маленького царевича только бабушка Екатерина Великая. Нельзя сказать, что мальчик обожал её, особенно, когда от бабушки исходили нехорошие запахи. Но при царском дворе это был единственный человек, кто хоть как-то любил подрастающего царевича.

Фёдор Кузьмич очередной раз перекрестился и начал читать следующий псалом.

Эта ночь для него выдалась особенно неспокойной, поскольку нечисти необходимо было отвлечь нового монаха от чтения Священной книги, только у рогатых ничего не вышло.

Ближе к утру Фёдор Кузьмич уже настолько освоился с дьявольскими проказами, что не обращал на это никакого внимания. А когда очередной раз закончил читать Псалтырь, прочитал отпуст и направился к стоящему возле стены маленькому столику, на котором стоял стеклянный графин со святой водой. Утолив жажду, монах Фёдор снова принялся за чтение, только нечисть его уже не трогала.

Утром в церковь вернулась братия, чтобы совершить литургию. После молебна монаха снова оставили наедине с Псалтырью, но это уже стало для Фёдора Кузьмича привычным. Впереди ещё две ночи, но они уже не страшили монаха, поскольку самое трудное было позади.

После молитвенного первого бдения монаху Фёдору хотелось добраться до своей кельи и рухнуть на широкую деревянную лавку. Но к нему подошёл настоятель, окончивший утреннюю литургию.

- Я знаю, Фёдор Кузьмич, нелегко тебе было выполнять монашеское бдение, - утвердительно произнёс отец Агафангел. – Нечисть не больно-то радуется прибавлению войска Христова. Отныне ты приобщён к молитвенникам Божьим и помни, что Господь всегда поможет в делах твоих.

- Возносясь духом к Богу, я отрешаюсь от всех мирских наслаждений. Призывая на помощь Бога, я приобретаю то спокойствие, тот душевный мир, который не променяю ни  на какие блаженства здешнего мира. Но сам я ещё не ведаю дел моих, - пожал плечами Фёдор Кузьмич. – Ибо по благословению твоему, отец Рафаил, думаю отправиться на поиски становищ старообрядческих за Урал. Вот отдохну только.

- Куда же спешить-то? – покачал головой настоятель. – Тебя никто не гонит. Поедешь, когда поймёшь, что пора. Господь подскажет. Мне сегодня в Пензу надо, я уже говорил, но прежде хочу показать нечто. Тебе, Фёдор Кузьмич, это будет доподлинно интересно.

С этими словами настоятель подошёл к иконе Иисуса Христа, выходящего из Иордана, и потянул её на себя. Икона открылась, ибо служила к тому же дверью в ещё один грот подземной церкви. Священник взял факел со стены. Сделав знак монаху, он перешагнул порог. Фёдор Кузьмич вошёл следом и сначала не понял, что представляет собой эта подземная келья. Пещера была наполнена деревянными сундуками разных размеров, окованных железными полосками .  Во всяком случае, монах не ожидал увидеть в потайной комнате за алтарём что-то похожее на хозяйственный склад. Настоятель, заметив недоумение на лице Фёдора Кузьмича, по-детски рассмеялся:

- Вот, поди, как! У старообрядцев в тайной комнате сокровища хранятся! Нет, Фёдор Кузьмич, это не сокровища. Хотя с какой стороны посмотреть. В этих сундуках сложены такие книги, цены которым нет. Но есть и такие, которые на свет Божий вытаскивать нельзя. Здесь много Византийских книг и есть даже свитки, уцелевшие после того, как мусульмане сожгли Мусейон, первый мировой университет. Это библиотека Иоанна Грозного. Но не вся. Я думаю, что в полной библиотеке собраний было много больше, но библиотеку вывозили из Москвы частями. И вот одна из частей попала сюда. Я рад, что ты пойдёшь искать поселение старообрядцев. Я с братией тоже  ухожу отсюда. Но об этом хранилище знают немногие. И, если суждено будет отыскать наших, сообщи настоятелю или старейшинам об этом хранилище, да и сам показать можешь. Книги надо отсюда вывозить. Но опять же, не все можно народу показывать. Вот, например, здесь…

Священник открыл один из близстоящих сундуков, и под его крышкой оказалось много книг, переложенных сукном. Настоятель взял одну из них и подал монаху. Фёдор Кузьмич принял тяжёлый фолиант и раскрыл его. Книга оказалась учебником белой и чёрной магии.  За ней настоятель показал ещё несколько книг по колдовству и алхимии.

- Как видишь, не все книги бывают хорошими. Но, если хочешь, посмотри сам.

Отец Агафангел оставил монаха в потайном гроте, а тот, забыв про сон, целый день рылся в сундуках и дивился, как такое сокровище могло попасть в подземный скит под Пензой? И только неуклонное требование головы и тела к духовной пище заставило монаха покинуть грот и отправиться дочитывать Псалтирь.

Много позже, уже в Сибири, Фёдор Кузьмич никогда не забывал про тайную комнату старообрядческого скита и решил при удобном случае снова посетить это место, чтобы выпросить у настоятеля книг для себя или для Иркутского монастыря. А если монахи покинули скит, забрать всё и с оказией увезти в Сибирь.

 

[1] Речь полковники Ефремова. Архив.

[2] Приказ атамана Платова. Архив.

[3] Рипейские горы – изначальное название Уральских гор. Само название «Рипы», «Рипейские горы» ученые обычно считали греческим. В частности, происходящим и от греческого слова «рипе» — «полет», «напор», в значении «порыв» (ветра Борея) увязывалось с Бореем, якобы обитавшим у Рипейских гор, за которыми располагалась Гиперборея.

[4] Ефрем Сирин, «Слово о Христе и антихристе». 370 г. н. э.

[5]  Сраченца (ст. слав.) – длиннополая сорочка. Используется неодёванная для крещения, пострига и отпевания.

[6] Псалтырь, псалом 70.

[7] Параман (греч. Παραμανδύας, «добавление к мантии») — принадлежность облачения монаха малой схимы - четырёхугольный плат из материи с изображением восьмиконечного православного креста, орудий страстей Христовых и Адамовой головы.

По краям парамана имеется надпись, выполненная на церковнославянском языке: «Азъ язвы Господа моего Iисуса Христа на тѣлѣ моемъ ношу», являющаяся цитатой из Послания апостола Павла к Галатам (Гал.6:17).

Носится на теле под одеждой на четырёх шнурах, пришитых по углам, таким образом, что четырёхугольник оказывается на спине, а шнуры образуют на груди крест. Параман напоминает о кресте, который взял на себя монах, пожелав следовать за Христом.

[8] Параманный крест (церк. слав.) - Параманный крест предназначается для монахов. Его носят под верхней одеждой на груди. С помощью двух ушек, размещенных на вертикальной ветви креста, он соединяется шнурами с широким платом — параманом, который надевается на спину.

 

Комментарии (0)

Осталось символов - 500

Cancel or